В минувшем году исполнилось 125 лет со дня рождения Павла Аполлоновича Велихова, выдающегося русского ученого в области строительной механики, мостостроения и материаловедения. К сожалению, дата эта особо не отмечалась, но зато на недавних "Проскуряковских чтениях" в МИИТе о Павле Аполлоновиче вспоминали, и самыми теплыми словами. И - о, чудо - в МИИТ приехал академик Евгений Павлович Велихов, внук Павла Аполлоновича. Грех было не использовать такую возможность.

Первый вопрос крутился на языке:

- Евгений Павлович, Вы деда помните?

- Нет, конечно. Он погиб в 1930 году, а я родился в 1935-м, так что могу судить только по семейным преданиям и по рассказам людей, его знавших. Во-первых, Павел Аполлонович был Инженером (именно Инженером - с большой буквы), с ясным пониманием связи науки и инженерии, и к тому же прекрасным преподавателем. В частности, о нем мне рассказывал наш крупный физик Торичан Павлович Кравец.

Это вообще было поколение людей очень высокой культуры. Помимо науки, дед вплотную интересовался политикой и даже играл в ней определенную организующую роль - сначала в Московском инженерном училище, нынешнем МИИТе, затем - в Московском высшем техническом училище. Как и многие профессора, он вступил в "Партию народной свободы", более известную под названием "кадетов", и был, насколько я знаю, членом ее Московского комитета и депутатом Городской Думы. За свою общественную деятельность дед до революции даже однажды арестовывался.

- А после революции?

- Раза четыре. Было это связано в основном с тем, что он стоял за самоуправление высших учебных заведений. Но в образовании тогда господствовал Михаил Николаевич Покровский, руководитель Коммунистической Академии и Института Красной Профессуры. Он и целая группа сопутствовавших ему деятелей добивались установления над образованием стопроцентного партийного (в их лице) контроля - видимо, из своих личных целей, но под знаменем революции. Возник конфликт, из-за которого дед попал в знаменитый ленинский список интеллигенции "на высылку за границу".

Далее существуют несколько версий. С одной стороны - семейная легенда о том, что дед сам не хотел эмигрировать, с другой - существует письмо Луначарского Ленину, в котором на вопрос "Почему не выслали Кравца и Велихова?" пишется, что они арестованы.

Дед активной деятельностью против государства не занимался никогда, и поэтому, скорее всего, ему не приходило в голову, что дело кончится столь трагично: в 1930 году его расстреляли.

- На Ваших родителях это как-то сказалось?

- Никак. Отец стал крупным инженером, брат его Евгений был довольно известным актером Малого театра.

- А инженером в какой области?

- Он возглавлял организацию под названием "Проектстальконструкция". По всей стране мосты ставил, строил в Магнитогорске, в Сталинграде... Я в раннем детстве с ним почти весь Союз проехал. В 1938 году, кстати, я вместе с ним был в Северодвинске. Тогда этот город только возникал и назывался Молотовск. А отец был ответственным за монтаж самого крупного в мире 58-го цеха "Севмаша".

Позже отец получил Госпремию за ползучие краны, предназначенные для монтажа высотных конструкций, много занимался монтажными работами, в частности, монтажем московских "высоток" - МИДа, на Котельнической набережной и других. Много занимался он и различными секретными объектами, о которых не рассказывал практически ничего. Жизнь была довольно тяжелая, и в 1952 году он умер от тромбофлебита.

- Ваши дед и отец были практиками, а Вас вдруг увлекла в большей степени теоретическая физика...

- Да, я с самого начала занимался магнито- и гидродинамикой, физикой плазмы, но все время - как раз из-за влияния отца - стремился к тому, чтобы из науки происходило некое практическое действие. Наверное, поэтому я и пришел в 1956 году в Курчатовский институт. Здесь я делал свою дипломную работу; здесь, как видите, работаю до сих пор.

- И как Курчатовский институт прошел последнее десятилетие - не самое лучшее для науки?

- Курчатовский институт был, конечно, создан как центр атомной энергетики и связанных с ней оборонных разработок. Хотя, надо сказать, и при Игоре Васильевиче Курчатове, и при Анатолии Петровиче Александрове научные интересы института были достаточно широкими. Так, более 40 лет назад был создан первый биологический отдел, в котором спасли ряд ученых-биологов от Лысенко. Сейчас это целый Институт молекулярной генетики. Занимались физикой твердого тела, сверхпроводимостью. Курчатов начинал работы по физике плазмы, и в институте была целая плеяда ученых, занимавшихся этим направлением - Лев Андреевич Арцимович, Михаил Александрович Леонтович...

Но в начале 90-х годов стало ясно, что разнообразие научных интересов нас не спасет и нужно выходить на какие-то более практические дело. И тогда я 19 ноября 1991 года подписываю указ о переходе Академии наук СССР под эгиду России. Фактически это Академию и спасло. Одновременно я подписал у Бориса Николаевича указ о том, что Курчатовский институт тоже переходит в Россию из Министерства атомной энергетики СССР, которое тогда разваливалось, и становится независимым Российским научным центром "Курчатовский институт". Это нам позволило значительно расширить тематику работ.

Мы были одними из пионеров Интернета в России (еще в конце 80-х). Традиционно активно занимались и занимаемся микроэлектроникой. На основе работ в области ускорителей мы вместе с Сибирским Центром создали Специализированный центр синхротронного излучения - мощнейший инструмент рентгеноструктурного анализа. Это позволяет анализировать биологические структуры, клетки, гены... Недавно выяснили таким методом структуру рибосомы.

В 1991 году мы вышли с довольно революционным по тем временам предложением, шедшим вразрез с догматическими теориями гайдаровской школы - о создании фирмы "Росшельф", объединяющей производителей оборудования и инвесторов в освоении арктического шельфа. Этим мы, кстати, сохранили для России и рабочие места в атомном судостроении (а это 200 тысяч человек), и сам арктический шельф - основной источник нефти и газа в XXI веке для России, Европы и части Азии. Мы - "Росшельф" - получили лицензии на эти месторождения, и сейчас строим первую платформу на предприятии, которое монтировал еще отец - "Севмаше". Вообще, это подарок судьбы, что рядом с крупнейшими месторождениями (Штокманское, например - 30 миллионов кубометров газа, хватит для Европы на полвека) находится "Севмаш" - предприятие, способное на конвейере изготавливать атомные подводные лодки, морские платформы, и даже атомные станции. А за "Севмашем" - крупные технологические проекты...

- Например?

- Четверть века назад мы были инициаторами сначала изучения возможности, а потом и проектирования международного термоядерного реактора. Проект очень интересный. Сейчас мы по-прежнему им в значительной степени руководим (я - председатель Совета Директоров). Все научное обоснование основано на идее Токомака, которая родилась тоже здесь. Это система, которая позволила нагреть вещество до 100 миллионов градусов - там течет термоядерная реакция. На ее базе и в результате 30 миллиардов долларов затрат стран-участниц проекта мы, наконец, научную базу создания термоядерного реактора построили.

И вот с 1988 года мы (будучи поддержаны Горбачевым, Миттераном и Рейганом) проектируем, а в июле 2001 года заканчиваем два проекта экспериментального термоядерного реактора. Проект реактора обойдется примерно в 2 миллиарда долларов. Сооружение это на сегодня очень сложное, но и очень перспективное для энергетики

- Какова перспектива его воплощения?

- Начиная со второго квартала 2001 года мы входим в переговоры - они уже подготовлены - по сооружению. Стоить реактор будет не так дорого - порядка 4 миллиардов долларов, или около 10% от предыдущих затрат.

- И где его могут построить?

- Россия, конечно, была бы рада построить у себя, но вряд ли найдет на это деньги. Сегодня предлагаются три страны - Канада, Япония и Франция. Будем выбирать.

- Какой, по Вашему мнению, из масштабных научных экспериментов конца ХХ века был самым интересным?

- Открытие субъядерного состояния вещества, в котором кварки свободны. Это так называемая "кварковая плазма". И если в термоядерном реакторе температура примерно 100 миллионов градусов, то здесь речь идет о температуре порядка трех - четырех миллиардов градусов.

- Представить это себе крайне сложно.

- Тем не менее, это живая физика, и мы ей продолжаем заниматься. И она, как и работа с Газпромом по нефти и газу, помогла перенести нам тяжелые годы. У нас был, конечно, спад, часть сотрудников уволилась, но теперь мы восстановили свою былую численность - во многом за счет создания "технопарка". Кроме 14 научных институтов, у нас в Центре имеется порядка 80 частных фирм, работающих по высокой технологии и в сотрудничестве с Курчатовским институтом. Сотрудники многих из этих фирм - наши "питомцы", и мы создаем им все условия для работы.

Мы стараемся не смешивать науку с коммерцией напрямую. Волосы - хорошо, и суп - хорошо, а вот суп с волосами уже не пойдет. Рядом же они работают успешно. Это позволяет и поддерживать науку, и развивать в современных условиях прикладные направления.

- К слову, по поводу поддержки науки. Во многих академических институтах, ведающих фундаментальной наукой, зарплата людей, непосредственно этой наукой занимающихся, ниже и без того предельно заниженного официального прожиточного уровня в несколько раз...

- Проблема есть и она огромна. По масштабу поддержки науки, даже по проценту от валового дохода, который и без того невелик, Россия сильно отстает от передовых стран. Положение постепенно меняется, но очень трудно.

К тому же надо иметь в виду, что есть фундаментальная наука, которую государство просто обязано поддерживать, чтобы иметь уровень понимания того, что происходит в мире, культурный уровень. В противном случае мы станем несовременным обществом.

И есть прикладная наука. 90% ее результатов мы у себя в стране применить не можем, поскольку современная промышленность еще только становится на ноги после продолжительного "обморока" (хотя процент новых разработок, применяемых в России, и постепенно растет). Поэтому наука ищет себе рынки. 30% наших работ мы делаем по контрактам и грантам с иностранными заказчиками из многих стран мира. И естественно, сталкиваемся с практикой "спускания последней шкуры", которой занимаются и налоговые органы, и таможня. Так вот, этот коллективный идиотизм надо заканчивать. Мало того, что науке не оказывается необходимой поддержки, так ей еще и палки в колеса ставят разными способами бюрократии! Надеюсь, что постепенно мы это дело все-таки наладим.

Так что сегодня единственный выход для науки в работе на мировые рынки. Так делают, например, Израиль, Финляндия, у которых внутренние рынки по разным причинам малы. Будет работа на мировые рынки - будет и поддержка фундаментальной науки, и опять могу привести в пример Курчатовский институт.

- В начале "Перестройки" в московских газетах была модной тема "Курчатовский институт - бомба замедленного действия в центре Москвы"...

- Понимаете, в такой формулировке это - тема для политиканов и недобросовестных журналистов. "Заказ" прошел, и об этом никто не говорит... Но ведь на самом-то деле проблема есть. Курчатовский институт активно занимался разработкой атомного оружия, времена были суровые, технические требования более "либеральные", да и нарушения различные бывали... В результате у нас образовалось довольно большое захоронение различных радиоактивных отходов, реакторного топлива, да и сами реакторы - самые крупные не работают уже давно, но мы не можем их вывести из-за отсутствия средств. Обращались мы и к федеральному правительству, и к московскому, но... Московское правительство принимало определенные решения об очистке территории Курчатовского института, но они до сих пор не подтверждены никакими финансами. Поэтому часть своих сил и средств мы тратим на то, чтобы поддерживать в безопасности весь этот участок. Надо сказать, что по экологии сегодня это одно из самых чистых мест в Москве: промышленности нет, зелень, а радиоактивный фон - меньше, чем на Красной площади или в Государственной Думе. Так что с точки зрения здоровья сотрудников и окрестного населения к нам никаких конкретных претензий нет. Но проблема осталась.

- Как тогда Вы относитесь к недавно обсуждавшейся в Думе проблеме захоронения у нас "чужих" радиоактивных отходов?

- Речь шла немножко о другом - об облученном ядерном топливе. Это не отходы, а ценный продукт, ибо в процессе сгорания урана образуется новое ядерное топливо - плутоний. Но многие страны не обладают ни условиями, ни технологическими возможностями его хранения. Многие же делают это сами - Япония, например. Но Вы представляете, насколько это рискованно на японских островах, с их постоянной сейсмической активностью? Поэтому Дума и пошла на принятие "разрешающей" поправки. Мы рассчитываем, что деньги, которые мы получим при реализации этого проекта, позволят решить экологические проблемы России, очистить ее территорию. Грубо говоря, одна бочка их - десять наших.

- Недавно, выступая в МИИТе на "Проскуряковских чтениях", Вы говорили о возможности сотрудничества Курчатовского института и главного железнодорожного вуза России. По какому направлению это сотрудничество может пойти?

- Вопрос в том, что в своих крупных проектах (и термоядерного реактора, и платформ) мы используем современные четырехмерные системы компьютерного моделирования, компьютерного проектирования и управления проектом. В них можно проследить весь жизненный цикл проекта. И здесь мы можем работать вместе с МИИТом, так как наши объекты от объектов мостостроения принципиальных отличий не имеют. Думаю, что Университету это должно быть интересно, да и мы заинтересованы в кадрах.

- Одно время ходили слухи о Вашем увлечении железнодорожным моделизмом. Это истине соответствует?

- Нет, что Вы! Возможно причина их в том, что моя дача, на которой мы с женой проводим все свободное время с весны и до поздней осени, находится рядом с музеем узкоколейных железных дорог в Талицах, что километрах в тридцати от Переславля-Залесского. Я там часто бываю, мы очень дружим. Музей замечательный и ребята замечательные - энтузиасты, побольше бы таких!

- И немножко о семье...

- У меня трое детей и трое внуков. Старший и младший сыновья с детства занимаются компьютерными делами, один - технологией, другой - системщик. Дочка была профессиональным музыкантом, но профессия эта тяжелая, особенно для женщины. Она закончила Юридическую академию и получила новую специальность, но в данный момент воспитывает двух маленьких дочерей.